Легендарная фигуристка Ирина Роднина — одна из тех, без кого невозможно представить историю советского спорта. Трижды олимпийская чемпионка, десятикратная чемпионка мира, одиннадцатикратная чемпионка Европы — и все это с разными партнером по льду: сначала с Алексеем Улановым, затем с Александром Зайцевым. Ее имена и программы знала вся страна, а для миллионов она была не просто спортсменкой, а символом успеха СССР на международной арене.
Именно поэтому партийные руководители очень рано обратили внимание на Роднину: такой человек, по их логике, просто обязан был быть членом КПСС. Присутствие выдающихся спортсменов в рядах партии считалось делом престижа и своего рода «витриной» государства. В отношении Родниной это ощущалось особенно сильно: каждая ее победа становилась политическим аргументом на международной арене.
Впервые с предложением вступить в партию к ней обратились в 1969 году, сразу после первой победы на чемпионате мира. Тогда молодая чемпионка только входила во взрослую жизнь и еще училась, и, как вспоминает сама Роднина, сумела отстоять свое право немного подождать. Она объяснила партийным функционерам, что, по ее представлению, коммунист — это человек высокообразованный, осознанный, с большим жизненным опытом, а сама она пока не чувствует себя достойной такого статуса и хочет сначала доучиться, набраться знаний и жизненного опыта.
Однако в Советском Союзе подобные просьбы «подождать» воспринимались лишь как временная отсрочка, а не окончательный отказ. В середине 70‑х вопрос подняли вновь — на этот раз уже в жесткой форме. В 1974 году, когда Роднина закончила институт и продолжала оставаться одной из главных звезд советского спорта, ей фактически заявили: тянуть больше некуда, пора вступать в КПСС.
К тому времени у нее уже не было возможности отговориться ни учебой, ни молодостью. Вступление в партию преподносилось как логичный и обязательный шаг для человека такого уровня. Более того, вокруг процедуры создали атмосферу торжественного признания. Рекомендацию для вступления в КПСС ей дал один из самых авторитетных тренеров советского спорта — Анатолий Тарасов.
Роднина вспоминает, что Тарасов был блестящим оратором и невероятным артистом, умевшим воздействовать на людей словом. Но в тот момент она видела: он говорит искренне, по-настоящему верит в то, что говорит о ней. Для молодой спортсменки это было важно: впервые столь крупная фигура не из фигурного катания, а из большого спорта вообще, дала ей характеристику, где высоко оценивались ее профессиональные и человеческие качества.
Именно поэтому, как признается Роднина, вступление в партию тогда не казалось ей чем-то постыдным или навязанным насильно. Наоборот, это воспринималось как знак признания. Кроме Тарасова, за нее публично высказывался и Александр Гомельский — еще одна крупная фигура советского спорта. Для молодой женщины, которая большую часть жизни проводила на льду и в залах, такая поддержка была очень значимой.
При этом сама Роднина честно признается: никакой глубокой идейной убежденности у нее не было. Она не строила мировоззренческих концепций, не занималась политическими дискуссиями и не пыталась вникать в тонкости партийной жизни. Как и во времена комсомола, партийные собрания и официальная идеология оставались для нее чем-то внешним, формальным.
По ее словам, люди, полностью погруженные в профессиональное дело и достигающие в нем высот, редко имеют время и силы разбираться в политических баталиях. Для нее главной была работа — тренировки, программы, подготовка к стартам, восстановление. Этим была занята почти вся ее жизнь.
Именно поэтому Роднина спустя годы называет свое участие в партийной системе «игрой» — в том смысле, что существовали определенные правила, которых нужно было придерживаться, чтобы нормально жить и работать. В Советском Союзе эти правила касались практически всех: одни играли в них осознанно, фанатично веря в идею, другие — формально, понимая, что так устроена система.
Роднина не склонна осуждать ни себя, ни своих ровесников за участие в этой «игре»: она подчеркивает, что в подобной логике жили почти все, а многие делали это куда более сознательно, чем спортсмены, чья жизнь протекала между катком, сборными и спортивными базами.
Интересно и то, как она описывает свою «оторванность» от общественной и культурной жизни того времени. По ее словам, она слабо представляла, что происходит в стране за пределами спорта. Ее интересовал балет — не из праздного любопытства, а как важная часть профессиональной подготовки: пластика, музыкальность, взаимодействие с музыкой и пространством.
А вот фильмы, эстрада, очередные достижения строителей коммунизма, фамилии популярных артистов и режиссеров, не говоря уже о членах Политбюро, в памяти не задерживались. Не потому, что она была ограниченной, а потому, что на что‑то кроме работы — а фигурное катание в ее исполнении давно перестало быть просто работой — у нее просто не оставалось сил ни физически, ни эмоционально.
Эти откровенные признания особенно контрастируют с распространенным стереотипом о советских кумирах как о людях, тесно связанных с системой и сознательно служивших идеологии. В случае Родниной вырисовывается более тонкая картина: человек, полностью поглощенный спортом, оказывается встроен в политический механизм почти автоматически — как часть имиджа страны, а не как идейный боец.
После завершения спортивной карьеры жизнь Родниной сделала еще несколько резких поворотов. Она работала тренером, жила в США, где попробовала другую модель жизни и спорта, увидела, как построена подготовка фигуристов за океаном, как спортсмены могут существовать без советской системы. Этот опыт во многом сформировал ее дальнейший взгляд на профессию и на страну.
Вернувшись в Россию, она снова оказалась в публичной плоскости — но уже не как спортсменка, а как политик. Роднина стала депутатом Государственной думы и продолжила участвовать в общественной и политической жизни страны уже официально, открыто, не как часть вынужденной «игры», а как человек, принимающий решения и несущий за них ответственность. Этот этап ее биографии часто вызывает споры и дискуссии, но сам факт показывает: путь от «вынужденного» коммуниста до публичного политика оказался для нее логичным продолжением жизни в статусе публичной фигуры.
Если посмотреть на всю историю в целом, отношение Родниной к своему вступлению в КПСС можно назвать трезвым и лишенным позднейшего героизма или покаяния. Она не романтизирует партию, но и не пытается переписать прошлое, выставив себя жертвой режима. В ее словах слышится честное признание: да, были правила, были формальности, были обязанности, которые приходилось выполнять. Но в центре ее жизни всегда оставался спорт — жесткая дисциплина, ежедневный труд и ответственность перед собой, партнером и зрителями.
Этот взгляд важен еще и потому, что помогает лучше понять поколение советских спортсменов‑чемпионов. Для многих из них вступление в партию было не личным политическим выбором, а частью «пакета» — вместе со сборной, формой, государственными наградами и выездами за границу. Они оказывались лицом страны не только по своей воле, но и по логике системы, в которой спортивный успех автоматически становился политическим инструментом.
При этом личные мотивы оставались сугубо профессиональными: победить, удержаться на вершине, показать максимум возможного. Роднина честно пишет, что ей было не до отслеживания политических течений или громких фамилий в высших эшелонах власти. И именно в этом — парадокс: человек, чье имя звучало на всех официальных трибунах, сам почти не участвовал в той политической жизни, символом которой считался.
История Ирины Родниной и ее «вынужденного» коммунизма — хороший пример того, как в СССР личные биографии переплетались с идеологией независимо от желания людей. Но при этом она показывает и другое: даже внутри жесткой системы можно оставаться прежде всего профессионалом, не превращая свою жизнь в сплошную борьбу лозунгов и убеждений.
Ее воспоминания — это не попытка оправдаться или, наоборот, осудить эпоху, а спокойный взгляд человека, который большую часть жизни прожил под прицелом внимания и знает цену и славе, и системе, частью которой ему пришлось быть. И, возможно, именно поэтому для нее вступление в партию так и осталось во многом «игрой по правилам времени», а не той точкой, через которую определяется вся судьба.