Отсидевший пять лет бывший защитник "Торпедо" Михаил Рекуданов рассказал, как устроена жизнь в колониях и чем отличаются "красные" и "черные" зоны, почему многие заключенные не выдерживают давления и что остается скрытым за дверями камер.
***
- Из следственного изолятора ты сразу уехал в колонию. Как это происходило?
- Меня этапировали сразу после оглашения окончательного приговора. Суд закончился, нас собрали, погрузили в автозак и повезли на вокзал. Никто толком не понимал, куда именно нас отправляют: ни я, ни другие арестанты, собранные из разных тюрем.
Когда меня забирали, я спросил у одного зэка: "Не в курсе, куда этап?" Он отвечает: "По-моему, в Пермь". И у меня внутри все оборвалось. Я сразу понял, что попал по‑крупному.
- Почему именно Пермь так напугала?
- Там славились "красные" лагеря. Это места, где неформально правят не просто сотрудники администрации, а заключенные, которые с ними сотрудничают. Они стучат при любом удобном случае: увидели запрещенную вещь - сразу бегут докладывать. Таких и называют "красными".
Те же, кто отказывается играть по этим правилам, жить "по понятиям администрации", считаются "черными". Это уже другая среда, другое отношение, серьезные конфликты.
В "красных" зонах, если такие приближенные к начальству заключенные говорят тебе мыть полы или выполнить какое‑то поручение, отказаться фактически нельзя. Попробуешь сказать "нет" - можешь получить жестокий ответ: тебя будут бить и сами "красные", и сотрудники, которые их прикрывают. Любая попытка пойти против навязанного порядка заканчивается для зэка очень плохо.
- То есть конфликтовать с ними вообще нельзя?
- Это крайне опасно. Любая стычка - и они тут же бегут к оперативникам, пишут рапорта, дают объяснения. Вся система на их стороне, потому что им выгодно поддерживать режим и давить всех, кто не согласен.
Тюрьма - закрытый мир. Все, что происходит в камерах и отрядах, почти никогда не выходит наружу. Ужасы, произвол, избиения - все остается внутри. В итоге сотрудникам во многом действительно сходят с рук любые действия.
Некоторые заключенные просто ломаются под таким прессингом и ощущением полной безнаказанности "мусоров". Люди не выдерживают психологического давления, бессилия, унижений - и вскрываются. Там самоубийства, увы, не редкость.
- В реальности все так страшно, как звучит?
- Это не преувеличение. Ты оказываешься в пространстве, где у тебя почти нет прав, а любые твои слова легко перевернут против тебя. При этом напряжение постоянное: от режима, от "красных", от самой атмосферы.
Многих именно это и ломает - не столько условия быта, сколько полное ощущение, что ты в ловушке, а все, кто сверху, могут делать с тобой что угодно. И никто за это не ответит.
***
- В итоге тебя отправили не в Пермь?
- Нам, можно сказать, "повезло". В последний момент выяснилось, что едем не в Пермь, а в Пензу. На общем этапе об этом объявили уже по пути. Стало явно легче, хотя расслабляться все равно было нельзя.
В пензенской колонии все равно было тяжело, но по сравнению с тем, что рассказывали про пермские "красные" лагеря, это выглядело менее жестко. Однако по меркам человека, который до этого сидел в СИЗО, там тоже был серьезный контраст.
- Чем жизнь в лагере отличалась от центра́ла?
- Это вообще другая реальность. Начнем с быта: в колонии были максимально жесткие, неудобные койки, спать тяжело, отдых не приносит облегчения. На централе, как ни странно, в этом плане было чуть полегче. Там больше "движухи", постоянные пересменки людей, ожидание суда, этапов - нервно, но динамичнее.
В лагере же время тянется иначе. Там сидят по 10-15 лет и больше. От этого вокруг все какое‑то более мрачное, вязкое. Чувствуешь, что люди давно уже живут по внутренним, лагерным законам.
- Ты говорил, что в Пензе "красных" было меньше.
- Да, в той колонии они были, но не настолько доминировали, как в пермских зонах, о которых ходили легенды. Все равно чувствовалось давление администрации через таких зэков, но не было тотального засилья.
В "красной" зоне каждый шаг под контролем: кто с кем разговаривает, кто куда пошел, кто что сказал. Там постоянная слежка и доносы, и от этого не спрятаться. В Пензе междоусобица между "красными" и "черными" была заметна, но все же оставляла небольшой люфт для нормальной жизни тем, кто не хотел ни стучать, ни подстраиваться.
- Как обстановка влияла на психику?
- Угнетающе. Когда рядом с тобой сидят люди, у которых за спиной 10, 15, 20 лет срока, воспринимаешь иначе и свой приговор. Вроде как пять лет - "мелочь" на фоне их цифр, но от этого не легче.
Помню, был в лагере один мужик, который заехал еще в 1998 году. Я попал туда в 2014‑м, и он все еще находился за забором. Для меня это был шок - человек практически прожил там жизнь.
Однажды он спросил, что изменилось на воле. Когда услышал, что сейчас у каждого в кармане мобильный телефон, смартфон, интернет, он реально удивился, даже растерялся. Для него мир "там" остановился где‑то в конце 90‑х. Представь, что ты замер в той эпохе, а потом тебе вдруг рассказывают о другой реальности, которую ты даже визуально не представляешь.
***
- Часто говорят, что в лагерях все решают неформальные законы. Как они сочетаются с "красным" и "черным" режимом?
- В "черных" зонах главным ориентиром считаются воровские понятия: там не любят стукачей, жестко относятся к унижениям, стараются держать хоть какую‑то "честь" внутри этого страшного мира. Туда администрация заходит тяжелее, приходится договариваться, искать баланс.
В "красных" зонах, наоборот, администрация активно опирается на "своих" заключенных. Формально все выглядит как соблюдение режима, но по факту это система взаимной выгоды: "красные" получают послабления, власть внутри отряда, ощущение значимости, а взамен администраторы через них контролируют всех остальных. Любой, кто не вписывается, становится мишенью.
Из‑за этого человек, попадая в колонию, первым делом пытается понять: "Красная" это или "черная" зона. От этого зависит буквально все - от того, как ты будешь спать и работать, до того, насколько велика вероятность оказаться избитым или опущенным.
- Есть ли шансы отстоять себя и при этом не стать "красным"?
- Можно, но это очень тяжело. Нужно уметь держать дистанцию, не лезть ни в какие интриги и в то же время не позволять себе быть тряпкой. Любое проявление слабости могут использовать.
Там важен характер, умение молчать и слушать, вовремя остановиться и не перегибать. Но даже если ты все делаешь правильно, система все равно может прижать. В любой момент могут приписать нарушение, спровоцировать конфликт, и у тебя не будет реальных рычагов защиты.
***
- Есть ли что‑то, что особенно запомнилось из лагерного быта?
- Постоянное ощущение искусственно созданного дискомфорта. Тебя лишают не только свободы, но и мелочей, которые на воле кажутся само собой разумеющимися. Сон, еда, возможность побыть одному - все это там роскошь.
Те же жесткие койки - это не просто неудобство. Ты хронически не высыпаешься, от этого быстрее срываешься, хуже думаешь, меньше контролируешь эмоции. В такой среде любые конфликты вспыхивают моментально, а последствия могут быть очень тяжелыми.
***
- Можно ли сказать, что главная травма не от физических условий, а от ощущения полной безнаказанности системы?
- Да. Железные кровати, холод, голод, работа - ко всему этому организм как‑то адаптируется. Но когда ты понимаешь, что любые "ужасы мусоров" останутся в пределах камер и коридоров, когда видишь, что им действительно все сходит с рук, это бьет намного сильнее.
Ты живешь с мыслью, что правда здесь никому не нужна. Даже если что‑то случится, снаружи об этом почти никто не узнает. Это и есть самое страшное в таких местах: не стены и заборы, а полная закрытость и ощущение, что человек там - всего лишь расходный материал.
***
История Михаила Рекуданова показывает, насколько по‑разному может выглядеть лишение свободы в зависимости от типа зоны. "Красные" и "черные" лагеря - это не просто слова, а две радикально разные модели жизни, каждая из которых по‑своему давит на человека. Но в обеих случаях основной враг заключенного - не только срок, а система, в которой человеческая судьба почти ничего не значит.